Самая чистая рубашка в очень грязном белье: почему экономика США продолжает опровергать прогнозы

В Дрездене (Dresden), на востоке Германии, в конце прошлого года с конвейера сошёл последний автомобиль на «Прозрачной фабрике» (Transparent Factory) компании «Фольксваген» (Volkswagen) — заводе, построенном как витрина вершины европейской промышленной мощи. За тысячи миль от него, в Спартанберге (Spartanburg) в штате Южная Каролина (South Carolina), другой немецкий гигант движется в противоположном направлении: БМВ (BMW) эксплуатирует здесь свой крупнейший завод в мире. Две компании из одной страны, столкнувшись с одними и теми же глобальными потрясениями, движутся в разные стороны — и этот контраст, как отмечает аналитика BBC News, подготовленная нью-йоркским бизнес-корреспондентом Мишель Флёри (Michelle Fleury), помогает объяснить загадку, которую экономисты обсуждают уже некоторое время: почему американская экономика продолжает опережать многих своих конкурентов, несмотря на те же глобальные шоки?

Этот вопрос важен далеко за пределами Соединённых Штатов. Если крупнейшая экономика мира способна поглотить тарифную войну, перестройку предложения труда и ценовой шок на нефтяном рынке, не скатившись в стагфляцию, которой опасались многие прогнозисты, значит, допущения, на которых экономисты строят модели развитых стран, требуют пересмотра. Ответы, собранные в аналитике BBC, указывают на три структурных преимущества — исключительные по масштабу капитальные вложения, энергетическую самодостаточность, рождённую сланцевой революцией, и культурную терпимость к риску, — но они же указывают на предупредительный сигнал, который только что начал мигать: инфляцию, растущую самыми быстрыми темпами за три года.

История двух заводов

Дрезденский завод не был обычным автомобильным заводом. «Прозрачная фабрика» «Фольксвагена» задумывалась как демонстрационный зал европейского производства в его самых амбициозных проявлениях — место, где вершина промышленной мощи континента была в буквальном смысле выставлена за стеклом. Поэтому сход последнего автомобиля с конвейера в конце прошлого года стал не просто производственной вехой, а закрытием целого заявления о намерениях. Тем временем БМВ, сталкиваясь с той же европейской структурой издержек и теми же условиями мирового спроса, предпочла управлять своим крупнейшим заводом в мире из Спартанберга в Южной Каролине. Как бы ни трактовать эти два решения, они фиксируют расхождение, проходящее сегодня через весь развитый мир: капиталу оказалось проще делать ставки на американскую операционную среду, чем на европейскую.

И это по-настоящему загадочно, потому что шоки последних нескольких лет должны были ударить по Америке не слабее, чем по всем остальным, а то и сильнее. Как отмечается в аналитике BBC, значительная часть развитого мира пошатнулась под чередой ударов. Масштабные тарифы президента Трампа (Trump) нарушили глобальную торговлю. Массовые депортации меняют рынки труда. А конфликт на Ближнем Востоке раскачивает цены на нефть. Любого из этих факторов обычно достаточно, чтобы сбить экономику с траектории роста; Соединённые Штаты поглощают все три одновременно.

Многие экономисты ожидали, что это давление тяжело ляжет на США. Вместо этого экономика продолжила расти устойчивыми темпами. Инфляция временами оказывалась упрямой, но токсичная комбинация слабого роста и непрекращающегося повышения цен — сценарий стагфляции, доминировавший в прогнозах после объявления тарифов, — попросту не реализовалась. Американская экономика в целом продолжает расширяться годовыми темпами около 2% — темпом, которому многие конкуренты позавидовали бы в нынешнем глобальном климате.

Торговая война как доказательство динамизма

Джо Брусуэлас (Joe Brusuelas), главный экономист RSM, утверждает, что сама торговая война стала сильнейшим доказательством американской устойчивости. В его прочтении шоки, которые должны были ослабить экономику, вместо этого продемонстрировали её внутреннюю способность адаптироваться. «Автоголы, которые администрация Трампа забила США в сфере торговли и иммиграции, — вероятно, лучший единичный пример глубинного динамизма американской экономики», — говорит он в интервью BBC.

Описываемый им механизм прост, но примечателен. Столкнувшись с внезапным налогом на иностранные комплектующие, американские корпорации не сделали того, что предсказывала бы стандартная арифметика маржи. Они не смирились с её снижением и по большей части не стали просто перекладывать все издержки на потребителей в ожидании восстановления спроса. Они начали инвестировать ещё активнее. Тарифная стена, по сути, стала сигналом строить, автоматизировать и перепроектировать цепочки поставок, а не поводом для сворачивания активности.

Цифры, которые приводит Брусуэлас, разительны. «Капитальные затраты (CapEx) сейчас составляют 13,9% ВВП США, — говорит он. — Они должны были бы замедляться с учётом сочетания шоков предложения и спроса, которые поглощает экономика, но этого не происходит». Капитальные вложения почти в одну седьмую национального выпуска — исторически повышенная доля, и тот факт, что они не замедлились в период торговых потрясений, перестройки рынка труда и волатильности энергетических цен, многое говорит о деловой уверенности. Компании не вкладывают 13,9% ВВП в заводы, оборудование и технологии, если не ожидают, что конъюнктура спроса по другую сторону шоков вознаградит эти вложения.

Значительная часть давления шоков, как следует из аналитики, компенсирована заметным ростом производительности. Это тихая половина истории, заслуживающая большего внимания. Инвестиции сами по себе способны перегреть экономику; инвестиции, превращающиеся в рост производительности, расширяют её потенциал одновременно с добавлением спроса. Именно этим объясняется, почему рост удержался около 2% в годовом выражении, а инфляционный импульс от тарифов был частично абсорбирован, а не полностью переложен на цены, — по крайней мере пока.

Не менее важен и состав этих вложений. Когда компании реагируют на тарифную стену не сокращением, а расширением капитальных программ, они одновременно решают две задачи: закрывают текущий разрыв в издержках и создают задел производительности на годы вперёд. Перенос производственных мощностей, автоматизация линий и перепроектирование логистики — это расходы сегодняшнего дня, превращающиеся в более низкую себестоимость завтрашнего. В этом смысле тарифы сыграли неожиданную роль принудительного стимула к модернизации: они сделали инвестиции в эффективность не желательными, а неизбежными. Европейские конкуренты, не столкнувшиеся с аналогичным внутренним давлением такой силы, лишены и этого дополнительного толчка к обновлению производственной базы.

Стоит перечислить компенсирующие силы рядом, потому что устойчивость перестаёт казаться загадочной, как только перечислены её компоненты:

• Шоки: масштабные тарифы, нарушившие торговлю; массовые депортации, меняющие рынки труда; ближневосточный конфликт, толкающий цены на нефть вверх.
• Компенсации: капитальные вложения на уровне 13,9% ВВП вместо замедления, заметный рост производительности и энергетический сектор, преобразованный двумя десятилетиями сланцевого развития.
• Результат: рост около 2% в годовом выражении, рынок труда, добавивший 172 000 рабочих мест в мае — намного выше ожиданий, — и никакой стагфляции.

Энергетический щит, созданный гидроразрывом

Энергетические рынки дают ещё одно объяснение опережающей динамике — и, пожалуй, самое недооценённое. Война на Ближнем Востоке толкнула цены на нефть вверх — событие, которое исторически представляло бы серьёзную угрозу для американского роста. Каждый нефтяной шок послевоенной эры, начиная с 1970-х годов, обрушивался на экономику США как налог на потребителей и промышленность, потому что страна зависела от импорта энергии. Этот механизм трансмиссии был фундаментально изменён.

Сланцевая революция изменила степень подверженности Америки энергетическим шокам. За последние два десятилетия США стали одним из крупнейших в мире производителей нефти и газа, тогда как бизнес планомерно снижал зависимость от нефтепродуктов. В результате данное повышение цены на нефть наносит американской экономике куда меньший ущерб, чем аналогичное повышение нанесло бы в прежнюю эпоху, — а поскольку страна является крупным производителем, высокие цены создают и внутренний доход, который частично рециркулирует в экономике, а не целиком утекает за рубеж.

«Развитие гидроразрыва пласта (fracking) в США с начала 2000-х годов наряду с эволюцией альтернативных видов топлива создало условия, при которых вклад нефти в ВВП на единицу сократился вдвое за последние 50 лет», — говорит Брусуэлас. Удвоение эффективности нефтяной единицы относительно выпуска — это структурная трансформация, а не циклическое удобство. Она означает, что экономика способна пережить испуг из-за перебоев поставок на Ближнем Востоке примерно с вдвое меньшей исторической чувствительностью.

Различие с Европой очевидно и поучительно. Если США сделали ставку на гибкость — приняли гидроразрыв и позволили ценам реагировать на рынок, — то Европа опиралась на долгосрочные контракты и взаимосвязанные сети поставок для гарантирования энергетической безопасности. Такой подход десятилетиями выглядел благоразумным. Но он оставил многие страны уязвимыми, когда после вторжения на Украину российские поставки газа были прекращены, и с учётом нынешней напряжённости на Ближнем Востоке эта уязвимость сохраняется. Европейская энергомодель оптимизировала предсказуемость; американская — адаптивность. Когда мир стал менее предсказуемым, вторая модель состарилась лучше.

Есть и второй уровень этой защиты, о котором редко говорят в явном виде: статус крупнейшего производителя углеводородов означает, что США зарабатывают на том самом подорожании, которое разоряет их конкурентов-импортёров. Один и тот же ближневосточный шок одновременно выступает налогом на европейскую промышленность и источником дохода для американского энергетического сектора. Это не отменяет инфляционного давления внутри США, но меняет его чистый баланс: часть денег, которые европейская экономика безвозвратно теряет на дорогих энергоносителях, в американской экономике остаётся и реинвестируется.

Две культуры риска

По мнению Ребекки Кристи (Rebecca Christie), старшего научного сотрудника брюссельского аналитического центра Bruegel, расхождение двух экономик объясняется не только политическими решениями, но и культурными установками по отношению к риску. Это более глубокое утверждение, чем обычные институциональные объяснения, и оно переосмысляет контраст Дрездена и Спартанберга как различие темпераментов не меньше, чем налоговых ставок или регулирования.

«Американцы очень ориентированы на решения и гораздо комфортнее чувствуют себя, идя на краткосрочный риск ради долгосрочного преимущества. Европа как культура не склонна к риску», — говорит Кристи. Она вспоминает, как на одном мероприятии собственный комиссар ЕС по финансовым услугам заметил, что в Европе недостаточно говорят о риске непринятия риска, — показательное признание от финансового регулятора самого блока, означающее, что риск-аверсия стала признанной политической проблемой.

Это различие экономически значимо, потому что терпимость к риску определяет, насколько быстро капитал перетекает к новым возможностям. Экономика, спокойно идущая на краткосрочный риск ради долгосрочного преимущества, будет инвестировать больше своих конкурентов в периоды неопределённости — именно это и описывает цифра капитальных затрат в 13,9% ВВП. Экономика, не склонная к риску, в тот же период будет недоинвестировать и заплатит за это более медленным ростом потенциала позже. Ни один из выборов не иррационален сам по себе; но накопленный за десятилетие непрерывных шоков, этот разрыв усиливается эффектом сложного процента.

Показательно, что речь идёт не о разовой политике, которую можно скопировать указом, а о привычке целых экономик к неопределённости. Именно поэтому история Дрездена и Спартанберга — больше, чем производственный курьёз: это два разных ответа на вопрос, где комфортнее терпеть временные потери ради будущих выигрышей.

Банковские кредиты против рынков капитала

Даже различие в устройстве бизнеса и пенсионных систем отражает этот водораздел. В значительной части Европы компании в значительной мере полагаются на банковские кредиты, а пенсии работников часто привязаны к гарантированным страховым контрактам, ограничивающим и потери, и доходы. «Если вы финансируете бизнес банковским кредитом, у вас нет той гибкости, которая появляется при продаже акций или привлечении венчурного капитала», — говорит Кристи.

Логику стоит развернуть. Банк кредитует настоящее: залог, денежный поток, ковенанты. Собственная риск-аверсия банка вшита в каждое кредитное решение, а значит, экономика, финансируемая банками, систематически недофинансирует проекты, чья ценность зависит от неопределённого будущего. Фондовые рынки и венчурный капитал, напротив, оценивают это неопределённое будущее напрямую. Компания, продающая акции или привлекающая венчурный капитал, может получить деньги под обещание; компания, занимающая у банка, должна получать деньги под актив. В десятилетие, определяемое технологической трансформацией, способность финансировать обещания оказалась ценнее способности финансировать активы.

В США компании могут обращаться за финансированием к инвесторам и фондовому рынку. Эта гибкость, со всеми её взлётами и падениями, даёт американским фирмам преимущество перед поддерживаемыми государством европейскими моделями. Та же логика проходит через пенсионную систему: гарантированные страховые контракты, ограничивающие потери, ограничивают и доходы, обеспечивая пенсионную безопасность, но лишая экономику длинного рискового капитала, который даёт долевое финансирование. Американская система порождает больше волатильности и больше потенциала; европейская — больше стабильности и меньше того и другого.

Что скрывает устойчивость

Впрочем, Кристи подчёркивает: устойчивость на макроуровне может маскировать подлинные трудности под ним — и здесь аналитика заслуживает самой серьёзной оговорки. Совокупный рост около 2% — это среднее значение, а средние распределяют свои выгоды неравномерно.

«США — страна очень высокого неравенства, — говорит она. — Если вы боретесь за выживание, вам придётся по-настоящему тяжело, потому что рынок труда не добавляет горы новых рабочих мест, всё дорожает, а во многих городах — жилищные кризисы».

Её более глубокая тревога связана с тем, что неравенство может достичь переломной точки — момента, когда макроэкономические показатели и повседневный опыт разойдутся настолько, что структурные преимущества экономики перестанут транслироваться в политическую и социальную стабильность. «Даже наличие доллара и достаточно стабильных банков не поможет, если в реальной экономике разразится настоящий кризис занятости», — предупреждает она. Иными словами, резервная валюта и банковская система — амортизаторы, а не иммунитет; они не смогут компенсировать широкое обрушение занятости, если оно произойдёт.

Пока свидетельств этого мало. Более того, американские работодатели добавили 172 000 рабочих мест в мае, намного превзойдя ожидания. В репортажах BBC отмечается, что найм шёл накануне проведения в США чемпионата мира по футболу, но сам масштаб превышения прогноза важен: рынок труда, столкнувшийся с массовыми депортациями, всё же дал прирост занятости заметно выше прогноза. Эта единственная точка данных делает для снятия сценария переломной точки больше, чем любые аргументы о структурных преимуществах.

Предупредительный сигнал инфляции

Но новые данные по инфляции на этой неделе, показавшие, что потребительские цены растут самыми быстрыми темпами за три года, предполагают: пределы американской устойчивости, возможно, приближаются. Цены в мае оказались на 4,2% выше, чем годом ранее, — после 3,8% в апреле. Это не маргинальный дрейф, а ускорение на полпункта за один месяц, и оно уводит общую (headline) инфляцию дальше от зоны комфорта, в которой Федеральная резервная система (Federal Reserve) могла бы заявлять, что постшоковый рост цен затухает.

Показатель 4,2% вновь открывает вопрос, который история устойчивого роста, казалось, закрыла. Если тарифные издержки компенсируются приростом производительности и инвестициями, как утверждает Брусуэлас, почему потребительские цены ускоряются? Самый прямой кандидат — энергия: ближневосточный конфликт толкнул нефтяные котировки вверх, а экономика с вдвое сниженной чувствительностью к нефти — всё же не экономика с нулевой чувствительностью. Добавьте давление жилищных издержек во многих городах, которые Кристи называет охваченными кризисом, — и картина инфляции становится настоящей проверкой того, способна ли компенсация за счёт производительности продолжаться бесконечно.

Американская экономика может опережать многих соперников. Это не означает, что она обладает иммунитетом. Более высокие цены на энергоносители, упрямая инфляция и растущее неравенство — всё это риски, способные разъесть нынешнее преимущество страны. Печать инфляции в 4,2% — первое твёрдое свидетельство того, что у компенсаций есть пределы, и ближайшие месяцы покажут, достаточно ли сильна история производительности, чтобы поглотить устойчивый ценовой импульс без замедления двигателя роста.

Ситуация усложняется тем, что ускорение цен способно подорвать сами источники устойчивости. Если инфляция закрепится, центробанку придётся выбирать между поддержкой роста и охлаждением цен, а бизнес, планирующий капитальные программы в размере 13,9% ВВП, плохо переносит неопределённость денежно-кредитной политики. Иными словами, сегодня инфляционный сигнал ещё не разрушил ни одну из опор американской модели, но он бьёт именно по тому механизму — уверенности в стабильности цен, — от которого этот механизм питается.

Самая чистая рубашка в очень грязном белье

И всё же по сравнению со многими другими развитыми экономиками США продолжают выглядеть устойчивыми. Сочетание гибких рынков, быстрых инвестиций, изобильной энергии и терпимости к риску помогло стране пережить шоки, которые измотали её конкурентов. Закрывающийся дрезденский завод и процветающий завод в Спартанберге — два кадра одной фотографии.

Честный вывод таков: американская устойчивость реальна, структурна и условна. Она реальна, потому что доля капитальных затрат, прирост производительности и превышение прогноза по занятости измеримы. Она структурна, потому что сланцевая энергетика, рыночное финансирование и терпимость к риску не появились в этом году и не исчезнут в следующем. И она условна, потому что инфляция в 4,2%, высокое неравенство и жилищные кризисы описывают давления, которые накапливаются, если их не снимать, — ту самую переломную точку, которой опасается Кристи.

Как формулирует Брусуэлас: «Это самая чистая рубашка в очень грязном белье». Метафора намеренно нелестна для всех, включая её объект. Опережать слабое поле — не то же самое, что быть здоровым в абсолютном выражении, — но в мире, где развитые экономики поглощают одинаковые шоки с очень разными результатами, инвесторы, компании и политики принимают решения, исходя из относительных позиций. Прямо сейчас относительные позиции по-прежнему в пользу Америки.

Полная аналитика Мишель Флёри опубликована BBC News 14 июня 2026 года.