Глобализация не умерла, но угасает: почему «глокализация» становится новой мантрой мировой экономики

Когда в январе 2024 года в Давосе завершился Всемирный экономический форум, состояние мировой экономики описали пятью словами: неплохо, но и не блестяще. Неплохо — потому что большинство стран показали результаты лучше мрачных ожиданий годичной давности. Неплохо — потому что резко выросшие процентные ставки так и не ввергли Соединенные Штаты, еврозону и Великобританию в рецессию. Неплохо — потому что война на Ближнем Востоке не отправила цены на нефть выше 100 долларов за баррель. Но и не блестяще — потому что центральным банкам по-прежнему приходится балансировать между слишком быстрым снижением ставок, грозящим разжечь инфляцию, и слишком медленным, грозящим вогнать экономику в рецессию. Не блестяще — потому что первые недели 2024 года уже принесли расширение ближневосточного конфликта с последствиями для одного из главных торговых маршрутов мира. И не блестяще — потому что, как показал Давос, мировая экономика глубоко расколота.

За этой смешанной оценкой скрывается более глубокий сюжет, который нарастал с момента прихода пандемии коронавируса и теперь меняет то, как правительства, компании и инвесторы думают о мировой экономике. Смерть глобализации, как выясняется, сильно преувеличена. Многонациональные корпорации и банки по-прежнему съезжаются в Давос, а стремительное развитие искусственного интеллекта — часть технологической революции, которая пересекает границы и оставляет национальных регуляторов в растерянности. Годом раньше чат-бот ChatGPT еще находился в младенческом возрасте; к январю 2024 года искусственный интеллект стал центральной темой давосских дискуссий, где энтузиасты, восхвалявшие его потенциал в решении насущных проблем вроде климатического кризиса, столкнулись со скептиками, предупреждавшими о рисках. Глобализация не умерла и даже не находится при последнем издыхании. Но она уже не та доминирующая сила, которой была прежде. Пик глобализации — а вместе с ним, пожалуй, и пик самого Давоса — пришелся на давние времена, примерно на период мирового финансового кризиса 2008 года. С тех пор изменилась сама динамика, и повторяющиеся потрясения после 2020 года ускорили эти перемены до состояния, которое выглядит как новая парадигма.

Что на самом деле означает «глокализация»

Новую парадигму одни называют деглобализацией. Другие, возможно точнее, — глокализацией. Термин некрасивый, но полезный: он описывает нечто среднее между прежним глобальным свободным рынком и автаркией — состоянием, при котором страна живет в условиях полной самообеспеченности. Глокализация предполагает более короткие цепочки поставок, упор на восстановление собственных производственных мощностей и более стратегическую роль государства. Как и в любой смешанной экономике, степень глокализации различается от страны к стране: ни две национальные экономики не делают одинаковый выбор, и ни одна не поворачивается к миру спиной полностью.

Сдвиг легче всего заметить по настроениям. Если раньше Давос превозносил беспрепятственные цепочки поставок, тянущиеся из Китая в развитые страны Европы и Северной Америки, то теперь пришло осознание, что низкая цена — еще не все. Правительства все чаще хотят быть уверены, что при следующем кризисе у них не закончатся вакцины, защитное снаряжение, компьютерные чипы или энергия. Атаки на грузовые суда в Красном море, вынудившие корабли идти куда более длинным маршрутом вокруг мыса Доброй Надежды, — свежайший пример того, насколько уязвимы длинные цепочки поставок. Как сказала президент Европейского центрального банка Кристин Лагард на финальной давосской сессии: «Мы слишком сильно полагались на эффективность в ущерб безопасности». Немного перебалансировки, справедливо заметила она, — не такая уж плохая вещь.

Эта перебалансировка касается не только корпоративной логистики. Она затрагивает самые глубокие вопросы экономической политики: какой риск страна готова принять в обмен на более дешевые товары? Сколько государство должно платить за то, чтобы критически важное производство оставалось дома? И кто решает, где провести черту? Десятилетиями на эти вопросы почти автоматически отвечала логика свободного рынка. Теперь их открывают заново — отрасль за отраслью.

Почему перемены произошли

Долгосрочные причины глокализации кроются во все более напряженных отношениях между Соединенными Штатами и Китаем — отношениях, которые ухудшаются с тех пор, как Вашингтон осознал угрозу, создаваемую стремительным ростом Китая и его ясно обозначенным планом использовать экономическую мощь для вызова американской глобальной гегемонии. Американский закон о чипах (Chips Act) и закон о снижении инфляции (Inflation Reduction Act) — оба примера решимости США перестроить свою промышленную базу через активное государственное вмешательство: субсидии, налоговые льготы и адресная поддержка, призванные вернуть стратегические производства на родную почву или в дружественные юрисдикции.

Но хотя сдвиг к возвращению ранее выведенного производства домой произошел бы и сам по себе, события последних четырех лет, безусловно, его ускорили. Последовательность теперь знакома каждому, кто следил за мировой экономикой: сначала пандемия, остановившая заводы и порты по всей Азии и за ее пределами; затем заторы в цепочках поставок, когда спрос восстановился быстрее, чем производство успевало за ним; затем всплеск инфляции, когда дефицит товаров, энергии и транспортных мощностей столкнулся с высвобожденным потребительским спросом; и наконец полномасштабная война в Европе, перевернувшая энергетические рынки. Каждый шок преподавал один и тот же урок: эффективность, построенная на длинных, «тощих» цепочках поставок с единственным источником, хрупка, когда мир перестает работать нормально.

Бизнес усвоил этот урок на собственных заказах. Компания, которая прежде покупала критически важный компонент у самого дешевого поставщика на другом конце планеты, теперь спрашивает себя, переживет ли она месяц без этого компонента. Правительство, которое прежде полагало, что рынок доставит все необходимое, теперь спрашивает, можно ли рассчитывать на поставки в кризис. Ответ в обоих случаях — платить премию за устойчивость: держать больше запасов, сертифицировать не одного поставщика, размещать производство ближе к дому. Ничто из этого не означает конца международной торговли. Это означает, что арифметика торговли изменилась и что самый дешевый вариант больше не является автоматически лучшим.

Промышленная политика больше не запретное слово

Итог таков: промышленная политика — сознательное использование государственных ресурсов для формирования структуры экономики — больше не является запретным словом даже в Давосе. Десятилетиями модным взглядом среди экономистов и политиков было убеждение, что государство должно не мешать, позволить рынкам распределять ресурсы и ограничиться установлением правил игры. Финансовый кризис 2008 года пошатнул этот консенсус; пандемия его разбила. Сегодня правительства Соединенных Штатов, Китая, Великобритании и всего Европейского союза — каждое по-своему — выбирают приоритеты, субсидируют отрасли и стараются направить инвестиции туда, что считают стратегически важным.

На Всемирном экономическом форуме, например, большой интерес вызвали планы британской Лейбористской партии по укреплению предложения в экономике Великобритании. Вопрос о том, как поднять рост, не разжигая инфляцию, стал центральным для экономической политики Великобритании, а исследуемый ответ включает именно те целевые, поддержанные государством инвестиции, которые еще недавно отвергались бы как ересь.

Германия тоже часть этой истории, хотя и под другим углом. Министр финансов страны Кристиан Линднер вызвал удивление, назвав свою страну «уставшим человеком Европы» — поразительное признание для экономики, долго бывшей промышленным двигателем континента. Слабая производительность и сжатый уровень жизни оставили либеральные демократии развитого мира в обороне, даже несмотря на то что охват их многонациональных корпораций показывает: глобальный капитализм далек от завершения. Контраст поучителен: есть веские причины, по которым нет кадров с просителями убежища, пытающимися попасть в Россию или Китай, и эти причины связаны с экономикой не меньше, чем с политикой.

Точка пересечения зеленого роста

Одна из самых интересных нитей давосских дискуссий касалась того, где глокализация и климатическая политика могут пересечься. Ник Стерн, автор основополагающего доклада об экономике изменения климата, считает, что существует потенциальная «точка пересечения», где требования более сильного роста и борьба с глобальным потеплением встречаются. Искусственный интеллект, по его словам, способен сыграть роль ускорителя, помогая развивающимся странам и в смягчении последствий изменения климата, и в адаптации к уже идущим переменам. Он не закрывает глаза на сопротивление нефтяной отрасли мерам по борьбе с глобальным потеплением, но полагает, что плюсы перевешивают минусы.

Стерн настаивает: инвестиции в хорошие зеленые проекты будут полезны для роста и финансово ответственны. По сути, это зеленый свет планам зеленого роста, разрабатываемым в Великобритании и других странах, — и глокализация в действии. Логика проста: если правительства все равно собираются тратить деньги на восстановление промышленного потенциала, то направить их на чистую энергетику, батареи, сети и энергоэффективность — способ убить двух зайцев. Это строит отечественную промышленность, снижает зависимость от импортного топлива и одновременно решает климатическую проблему. Удастся ли найти эту точку пересечения на практике, а не в конференц-залах, — вопрос открытый. Но сам факт того, что о ней серьезно говорят на высшем уровне, уже говорит о том, как далеко зашла дискуссия.

Что это значит для бизнеса и потребителей

Для бизнеса глокализация означает иной тип управления рисками. Старая модель вознаграждала тех, кто выжимал из цепочек поставок каждую единицу издержек; новая — тех, кто способен поглощать потрясения без остановки. У этого есть конкретные последствия:

• Цепочки поставок становятся короче и региональнее, производство размещается ближе к обслуживаемым рынкам.
• Запасы растут: компании принимают расходы на хранение в обмен на безопасность наличия товара.
• Поставщики диверсифицируются, чтобы ни одна страна и ни один завод не могли остановить производство.
• Государства становятся активными участниками, используя субсидии и правила, чтобы направлять инвестиции.
• Энергетическая безопасность встала в один ряд с ценой и качеством как первостепенный фактор промышленных решений.

Для потребителей компромиссы более неоднозначны. Более короткие и устойчивые цепочки поставок с меньшей вероятностью опустошат полки супермаркетов или оставят заводы простаивающими, как это случалось в пандемийные годы. Но устойчивость не бесплатна. Восстановление собственных мощностей, хранение больших запасов и сертификация дополнительных поставщиков стоят денег, и эти расходы рано или поздно проявляются в ценах. Эпоха все более дешевых товаров, доставляемых все более длинными цепочками, возможно, уступает место эпохе несколько более дорогих, но несколько более надежных. Хороший ли это обмен — зависит от того, что общество ценит больше: минимально возможную цену или уверенность, что товар действительно окажется там, когда он нужен.

Остающиеся риски

Ничто из сказанного не означает, что путь впереди будет гладким. Один из ведущих мировых политиков, выступая в Давосе неофициально, сказал, что повторяющиеся удары с 2020 года означают: разумно готовиться к следующему внезапному шоку. Только самый неисправимый оптимист стал бы с этим спорить. Вашингтон и Пекин по-прежнему заперты в мрачной борьбе за экономическое превосходство. Разрыв между богатым севером мира и его более бедным югом расширяется. Либеральную демократию бросает вызов новая порода автократов. А планета продолжает нагреваться, добавляя физическое ограничение к каждому экономическому расчету. В неделю, отметившую 100-летие со дня смерти Ленина, вновь столкнулись конкурирующие представления о том, что такое прогресс и успех, — напоминание о том, что вопрос о том, как следует устраивать экономику, никогда не решается раз и навсегда.

Центральные банки тем временем сталкиваются со своей версией дилеммы глокализации. Слишком быстрое снижение ставок грозит разжечь инфляцию, особенно если цепочки поставок станут структурно дороже; слишком медленное — грозит вогнать экономики в рецессию. Балансировать труднее еще и потому, что прежние допущения — о дешевой энергии, дешевой логистике и беспрепятственной торговле — больше не работают. Денежно-кредитная политика, как и торговая, пишется для мира, который выглядит иначе, чем тот, в котором создавались учебники.

Так что глобализация не умерла. Многонациональные корпорации, трансграничные потоки капитала и идей, технологическая революция, игнорирующая границы, — все это продолжается. Но мировая экономика, выходящая из потрясений начала 2020-х, не будет похожа на ту, что в них входила. Она станет более региональной, более формируемой государством, более ориентированной на безопасность и, по всей вероятности, несколько более дорогой. Глокализация — не лозунг; это описание того, куда мировая экономика действительно движется. Задача политиков, бизнеса и граждан — решить, какую именно глокализацию они хотят, и принять, что эпоха, когда предполагалось, будто рынок сам все расставит по местам, закончилась.

Что это означает для компаний и стран

Переход к глокализации меняет правила игры для многонациональных компаний: вместо единой глобальной цепочки поставок они вынуждены строить региональные хабы, дублировать мощности и адаптировать продукты под локальные рынки. Это повышает издержки и снижает эффект масштаба, но одновременно уменьшает уязвимость к трансграничным шокам - от пандемии до торговых войн и санкций. Для стран-импортёров это означает необходимость развивать собственное производство критически важных товаров, а для экспортёров - искать новые рынки сбыта в условиях фрагментации глобальной торговли.

Для развивающихся экономик глокализация открывает двойственную перспективу. С одной стороны, перенос производств ближе к конечным рынкам может лишить их части иностранных инвестиций и рабочих мест, которые раньше привлекала глобальная оптимизация издержек. С другой - региональные торговые блоки и политика «дружественного reshoring» создают новые возможности для тех стран, которые оказываются в привилегированных позициях внутри формирующихся экономических блоков. Именно географическое положение и политические союзы всё чаще определяют, кто выигрывает от перестройки глобальных цепочек.

В долгосрочной перспективе глокализация может привести к более устойчивой, но менее эффективной мировой экономике: устойчивость достигается ценой более высоких издержек и замедления роста производительности. Для политиков ключевой вопрос - как сохранить выгоды международной специализации, одновременно снижая стратегические риски зависимости от единственного источника поставок.

Таким образом, перестройка глобальных цепочек поставок становится не временной реакцией на кризисы, а структурной особенностью новой экономической реальности, в которой устойчивость и диверсификация постепенно вытесняют прежний приоритет минимизации издержек любой ценой.