Великая дивергенция развернулась: как пандемийная эпоха расширила разрыв доходов между богатыми и бедными странами

На протяжении полувека мир переживал замечательную экономическую конвергенцию: развивающиеся страны росли быстрее развитых, сотни миллионов людей выбрались из крайней бедности, а разрыв доходов между богатыми и бедными странами неуклонно сокращался. Двигателем этой конвергенции был преимущественно Китай, чей подъём от натурального сельского хозяйства до второй по величине экономики мира поднял глобальные средние показатели и создал спрос, который вытянул экспортёров сырья и производственные центры вверх вместе с ним. К 2019 году эта конвергенция казалась необратимой — постоянной чертой глобального экономического ландшафта.

Пандемия сломала её. Согласно данным Всемирного банка, процитированным в комплексном итоговом анализе, опубликованном BFM.ru 31 декабря 2024 года, каждая четвёртая развивающаяся страна завершит 2024 год беднее в расчёте на душу населения, чем накануне пандемии в 2019-м. В нестабильных и затронутых конфликтами государствах эта доля удваивается. Разрыв доходов между развивающимися и развитыми экономиками увеличился почти в половине всех развивающихся стран в 2020-2024 годах — максимальная доля с 1990-х годов, когда постсоветский переход и азиатский финансовый кризис породили аналогичную дивергенцию.

Цифры за разворотом

Доклад Всемирного банка «Перспективы мировой экономики», опубликованный в середине 2024 года, изложил арифметику стагнации. Глобальный рост прогнозировался на уровне 2,6% в 2024 году — стабилизация впервые за три года, но на уровне значительно ниже среднего показателя 3,1% за десятилетие 2010-2019 годов. Страны, на которые приходится более 80% населения и мирового ВВП, продолжат расти медленнее, чем в десять лет до COVID-19. Прогнозы на 2025 и 2026 годы — в среднем 2,7% — не давали перспектив догнать упущенное.

• Развивающиеся экономики: среднегодовой рост около 4% в 2024-2025 годах, немного ниже 2023-го
• Развитые экономики: рост 1,5% в 2024 году, при этом Германия балансирует около нуля
• Страны с низким уровнем дохода: ускорение роста до 5% в 2024 году с 3,8% в 2023-м
• Рост доходов на душу населения в отстающих странах: прогноз всего 3% до 2026 года против 3,8% в допандемийное десятилетие
• Каждая четвёртая развивающаяся страна: всё ещё беднее в 2024-м, чем в 2019-м
• Нестабильные и затронутые конфликтами государства: каждая вторая всё ещё беднее
• Разрыв доходов увеличился в: почти половине всех развивающихся стран в 2020-2024 годах
• Максимальная доля дивергенции с: 1990-х годов

Почему конвергенция застопорилась

Разворот был вызван не одним шоком, а взаимодействием нескольких сил, усиливавших друг друга. Сама пандемия нанесла асимметричный удар: развитые экономики развернули фискальные стимулы в среднем на 10-15% ВВП и получили доступ к вакцинам в течение месяцев, в то время как большинство развивающихся стран не имели фискального пространства, столкнулись с задержками вакцин и зависели от туризма, денежных переводов и сырьевого экспорта, которые рухнули одновременно.

Глобальный всплеск инфляции 2022-2023 годов затем вынудил центральные банки развитых экономик — Федеральную резервную систему, Европейский центральный банк, Банк Англии — агрессивно повышать ставки. Более высокие ставки в странах резервных валют спровоцировали отток капитала с развивающихся рынков, повысили их стоимость заимствований и ослабили их обменные курсы. Страны, активно заимствовавшие в долларах в эпоху дешёвых денег 2010-2021 годов, обнаружили, что их обязательства по обслуживанию долга растут именно тогда, когда их доходы находились под давлением. Всемирный банк оценил, что расходы на обслуживание долга в развивающихся странах выросли примерно на 40% между 2021 и 2024 годами.

Фрагментация торговли добавила третий уровень ущерба. Эра гиперглобализации, которая питала конвергенцию, уступала место френдшорингу, ниаршорингу и стратегической промышленной политике. Цепочки поставок, оптимизированные по издержкам, реструктурировались в пользу устойчивости и геополитической совместимости, и реструктуризация благоприятствовала странам с большими внутренними рынками, развитой инфраструктурой и политической ориентацией на США или Европейский союз. Бедные страны, надеявшиеся индустриализироваться путём подключения к глобальным цепочкам создания стоимости, обнаружили, что эти цепочки укорачиваются и политизируются.

Наконец, собственная модель роста Китая изменилась. Двигатель конвергенции сам замедлялся: рост китайского ВВП упал с 6,7% в 2016 году до примерно 4,8% в 2024-м, а структура роста сместилась от инфраструктуры и производственных инвестиций к услугам и внутреннему потреблению. Спрос Китая на сырьё — механизм, через который его рост передавался в Африку, Латинскую Америку и Центральную Азию, — ослаб, поскольку сектор недвижимости вошёл в кризис, а инфраструктурное строительство созрело. Для зависимых от сырья развивающихся стран замедление Китая стало шоком условий торговли, который никакой объём внутренних реформ не мог компенсировать.

Индийский вопрос

Если Китай больше не может служить двигателем глобальной конвергенции, очевидный кандидат на замену — Индия. С 1,4 миллиарда человек, медианным возрастом 28 лет и ростом ВВП устойчиво выше 6%, Индия обладает демографическим масштабом и динамизмом, которые Китай имел в 1990-х и 2000-х. Всемирный банк прогнозировал индийский рост примерно на 6,5-7% в 2024-2026 годах, что делает её самой быстрорастущей крупной экономикой мира.

Но способность Индии воспроизвести конвергентный эффект Китая ограничена несколькими структурными различиями. Подъём Китая был экспортно-ориентированным: он стал мировой фабрикой, поглощая производство из каждого уголка земного шара и создавая цепочки поставок, которые втягивали десятки стран в свою орбиту. Рост Индии преимущественно внутренний и ориентированный на услуги — информационные технологии, аутсорсинг бизнес-процессов, фармацевтика, — секторы, которые zatrudняют относительно мало людей и генерируют меньше трансграничных связей, чем массовое производство. Инфраструктурный дефицит Индии, ригидность рынка труда и протекционистская торговая политика дополнительно ограничивают её способность служить рынком сбыта для экспорта других развивающихся стран.

Результат в том, что рост Индии, каким бы впечатляющим он ни был в агрегате, не генерирует тот же дивиденд конвергенции, который давал Китай. Китайский рост в 8% в 2005 году вытянул сотни миллионов людей в других странах из бедности через спрос на сырьё, компоненты и готовые товары. Индийский рост в 7% в 2024 году этого не делает, поскольку механизмы трансмиссии — торговля товарами, прямые иностранные инвестиции в производство, инфраструктурное кредитование — значительно слабее.

Что говорят данные конкретно о 2024 годе

Сам 2024 год представлял смешанную картину. Глобальная торговля достигла рекордных 33 триллионов долларов по данным ЮНКТАД, что предполагает преувеличенность тезиса о фрагментации — коммерция продолжала расширяться, даже когда её состав и направление менялись. Глобальная инфляция замедлялась: Всемирный банк прогнозировал её снижение до 3,5% в 2024 году и 2,9% в 2025-м, что снижало давление на центральные банки развивающихся стран и создавало пространство для поддерживающей рост политики. Две крупнейшие экономики показали приемлемые результаты: США выросли примерно на 2,0% по прогнозам ФРС, а Китай — примерно на 4,8% по оценке Всемирного банка.

Но под этими агрегатами дивергенция сохранялась. Германия — крупнейшая экономика Европы — балансировала около нулевого роста второй год подряд. Экономика России выросла примерно на 3,5-4% по оценкам Банка России и Минэкономразвития, но ценой рекордной инфляции около 10%, ключевой ставки 21% и экономической структуры, всё более dominated оборонными расходами. Рост, который действительно происходил в развивающемся мире, концентрировался в горстке крупных азиатских экономик — Индии, Индонезии, Филиппинах, Вьетнаме, — в то время как большая часть Африки, Латинской Америки и Центральной Азии стагнировала или регрессировала.

Последствия и путь вперёд

Разворот конвергенции имеет глубокие последствия за пределами экономики. Политическая стабильность развивающихся стран зависит от обеспечения растущих уровней жизни для населения, которое молодо, урбанизируется и подключено к глобальным медиа. Десятилетие стагнации — когда доходы на душу населения не восстанавливаются до уровней 2019 года — создаёт условия для политической нестабильности, массовой миграции и привлекательности авторитарных альтернатив демократическому управлению. Вывод Всемирного банка о том, что нестабильные и затронутые конфликтами государства в два раза чаще остаются ниже уровней доходов 2019 года, — не просто экономическая статистика; это предупреждение о безопасности.

Политический ответ требует действий на нескольких фронтах одновременно. Списание долга для беднейших стран — через Рамочную программу G20 или двустороннюю реструктуризацию — необходимо для высвобождения фискального пространства для инвестиций. Торговая политика должна противостоять искушению дальнейшей фрагментации, а механизм разрешения споров Всемирной торговой организации должен быть восстановлен. Центральные банки развитых стран должны учитывать эффекты перелива при установлении ставок, а многосторонние банки развития должны масштабировать льготное кредитование. Ничто из этого политически не просто, и итоги 2024 года показывают, что ничто не происходит с необходимой скоростью.

Честный вывод из данных 2024 года состоит в том, что эра автоматической конвергенции — когда развивающиеся страны росли быстрее развитых просто путём внедрения существующих технологий и подключения к глобальным цепочкам поставок — завершилась. Что придёт ей на замену, будет зависеть от выборов: правительств развивающихся стран в отношении реформ и инвестиций, правительств развитых стран в отношении торговли и помощи, и международных институтов в отношении адаптации к более фрагментированному и конфликтному миру. Четверть развивающихся стран, которые остаются беднее, чем в 2019 году, — не жертвы судьбы. Это жертвы политических провалов — собственных и международного сообщества, — которые на конец 2024 года остаются в значительной степени неустранёнными.

Измерение долговой ловушки

Под статистикой доходов скрывается долговой кризис, который ограничивает восстановление по всему развивающемуся миру. Между 2020 и 2024 годами платежи развивающихся стран по внешнему долгу выросли примерно на 40% по мере нормализации глобальных процентных ставок с пандемийных минимумов. Для беднейших стран — имеющих право на ресурсы Международной ассоциации развития, — обслуживание долга поглощало в среднем 15% государственных доходов к 2024 году, по сравнению примерно с 8% в 2019-м. Каждый доллар, потраченный на проценты, — это доллар, не потраченный на здравоохранение, образование, инфраструктуру или социальную защиту, создавая порочный круг, в котором стагнация порождает фискальное давление, дополнительно закрепляющее стагнацию.

Рамочная программа G20, созданная в 2020 году для координации реструктуризации долга, обеспечила завершённые решения менее чем для десяти стран за четыре года. Двусторонние кредиторы — особенно Китай, ставший крупнейшим официальным кредитором развивающихся стран в эпоху «Одного пояса, одного пути», — неохотно принимают списания, а частные кредиторы настаивают на полном погашении. Результатом является зомби-архитектура долга, при которой страны, фактически неплатёжеспособные, продолжают обслуживать долги за счёт своего населения, а международная система не имеет механизмов принудительного разрешения. Без достоверного механизма разрешения долга четверть развивающихся стран, остающихся ниже уровней доходов 2019 года, не имеют реалистичного пути к восстановлению за счёт собственных фискальных ресурсов.

Изменение климата как убийца конвергенции

Четвёртая структурная сила, работающая против конвергенции, стала невозможной для игнорирования: изменение климата. Страны, наиболее уязвимые к повышению температур, экстремальным погодным явлениям, росту уровня моря и нарушению сельского хозяйства, — это преимущественно страны с самыми низкими доходами на душу населения и наименьшей способностью к адаптации. Всемирный банк оценивает, что изменение климата может ввергнуть дополнительно 130 миллионов человек в крайнюю бедность к 2030 году, концентрируясь в Африке к югу от Сахары и Южной Азии — именно тех регионах, где конвергенция уже застопорилась.

Несправедливость составная: развивающиеся страны внесли наименьший вклад в выбросы, вызывающие изменение климата, но несут его издержки наиболее остро, одновременно сталкиваясь с давлением отказаться от пути развития, основанного на ископаемом топливе, которым следовали сами развитые страны. Обещание 100 миллиардов долларов ежегодного климатического финансирования от развитых стран развивающимся — впервые данное в 2009 году — выполнялось с опозданием, частично и в формах (кредиты, а не гранты), которые добавляют к долговому бремени, а не облегчают его. Для беднейших стран климатическая адаптация — не отдельная область политики, а предварительное условие любой стратегии роста, и ресурсов для её финансирования просто не существует в требуемом масштабе.

Роль глобальных общественных благ

Пандемия обнажила, насколько хрупкой стала архитектура глобальных общественных благ. Распределение вакцин управлялось двусторонними контрактами и национализмом, а не многосторонней координацией; COVAX доставил дозы в страны с низким уровнем дохода через месяцы после того, как развитые экономики вакцинировали своё население. Всемирная организация здравоохранения не имела ни финансирования, ни полномочий для обеспечения справедливого доступа. Аналогичные провалы характеризовали ответ на долговые проблемы, климатическое финансирование и содействие торговле.

Для возобновления конвергенции международной системе необходимы функционирующие механизмы предоставления глобальных общественных благ: готовность к пандемиям, финансирование климатической адаптации, разрешение долга, содействие торговле для экспортёров с низким уровнем дохода и передача технологий. Ничто из этого не существует в адекватном масштабе сегодня. Многосторонние институты, призванные их обеспечивать — Всемирный банк, МВФ, ВОЗ, ВТО, — недофинансированы, нереформированы и политически ограничены. Данные 2024 года о дивергенции доходов поэтому не просто экономическая находка; это обвинение международному сотрудничеству, показывающее, что система подводит именно те страны, которые зависят от неё больше всего.

Выводы и перспективы на 2025-2026 годы

Данные 2024 года рисуют картину глобальной экономики, в которой агрегированные показатели маскируют глубокое расхождение между победителями и проигравшими. Мировая торговля достигла рекордных 33 триллионов долларов, глобальная инфляция снизилась до 3,5%, а две крупнейшие экономики — США и Китай — показали приемлемый рост. Но за этими заголовками скрывается реальность, в которой каждая четвёртая развивающаяся страна не смогла восстановить даже допандемийный уровень доходов, в которой долговое бремя поглощает ресурсы, необходимые для инвестиций в человеческий капитал, и в которой климатические издержки непропорционально ложатся на тех, кто меньше всего способствовал их возникновению.

Перспективы на 2025-2026 годы остаются неоднозначными. С одной стороны, замедление глобальной инфляции создаёт пространство для смягчения денежно-кредитной политики в развивающихся странах, снижение ставок в резервных валютах уменьшает давление на их обменные курсы и стоимость обслуживания долга, а технологический прогресс — особенно в области возобновляемой энергетики и цифровых финансовых услуг — снижает стоимость развития. С другой стороны, торговая фрагментация усиливается, климатические шоки учащаются, долговое бремя продолжает расти, а политическая воля для многосторонних решений остаётся дефицитной. Баланс между этими силами определит, станет ли 2024 год дном, от которого начнётся восстановление конвергенции, или началом новой эпохи расхождения, в которой глобальное неравенство будет расти впервые за полвека. Ответ на этот вопрос зависит не от рыночных сил, а от политических решений — в столицах развивающихся стран, в институтах Бреттон-Вудской системы и в правительствах стран, которые извлекли наибольшую выгоду из глобализации и несут наибольшую ответственность за её восстановление.